Инженер Петра Великого 14

Ледяной шторм, набрав силу над водами залива, обрушился на сваи Летнего дворца с мощью осадного орудия. Природа словно пыталась сбросить в Неву дерзкий город, лишь недавно вступивший в новый год. За окнами, в непроглядном мраке декабрьской ночи, снежная крупа хлестала по слюдяным оконницам, заметая немощёные проспекты. Однако в кабинете Наместника, отгороженном от вьюги двойными рамами, царила совсем иная атмосфера – вместо праздничного аромата хвои там витал тяжёлый дух горячего жжёного воска. Алексей Петрович превратил массивный дубовый стол в подобие передового редута, укрепившись за стопками донесений. С обеих сторон высились фортификации из папок, перевязанных пенькой, а перед ним, прижатая по углам бронзовыми шандалами, лежала карта западных границ. Пламя свечей, колеблемое сквозняками, заставляло тени ползти по бумаге.
 
К восемнадцати годам организм уже давал сигналы о критическом износе. Надавив костяшками пальцев на виски, чтобы унять пульсирующую боль, Алексей с хрустом расправил затекшие плечи. Позвонки отозвались треском, напоминая о десяти часах, проведённых над схемами, но права на отдых у него не было. На спинке стула, словно немой укор, дожидался своего часа парадный кафтан василькового бархата – расшитая серебром броня, в которую предстояло облачиться через четверть часа. Титул Наместника, гордо звучавший в дворцовых залах, на деле означал каторжную вахту у тонущего корабля. Пока отец колесил по Европе, перекраивая политическую карту, Алексей обеспечивал бесперебойную работу тыла. И этот тыл, перегруженный налогами и войной, трещал по швам, грозя развалиться в самый неподходящий момент.
 
В углу кабинета, утопая в горе мехов, зашевелилась монументальная фигура – князь-кесарь Фёдор Юрьевич Ромодановский, напоминавший разбуженного в берлоге медведя. Алексей обратился к нему с вопросом о сводках с ямских станций. Лицо старого боярина медленно повернулось к свету. Он доложил о катастрофическом положении: зима лютовала, дороги встали, склады в Твери и Новгороде ломились от зерна и сукна, но купцы придерживали товар, ожидая взлёта цен. Ромодановский предложил немедленно применить дыбу, чтобы к утру обозы полетели быстрее птиц.
 
Однако в памяти Алексея всплыла аксиома Смирнова: террор – это кредит, который берёшь быстро, а отдаёшь поколениями, и проценты всегда смертельны; нельзя чинить часовой механизм кувалдой. Он отверг предложение князя-кесаря, заявив, что будет применён более эффективный инструмент – экономическая удавка. Через стол была подвинута пухлая папка, испещрённая цифрами. Ромодановский брезгливо подцепил верхний лист двумя пальцами, словно дохлую мышь, и усомнился в действенности векселей, полагая, что купцы лишь расхохочутся в ответ на бумажки вместо калёного железа.
 
У окна стайка молодых гвардейцев, разгорячённых вином, громко обсуждала стратегию. Они говорили о том, что швед опять шевелится, но тут же успокаивали себя тем, что царь в Европе согнул их в бараний рог, а Смирнов, поди, уже изобрёл новую «адскую машину», чтобы добивала до Стокгольма прямо из Петербурга. Алексей криво улыбнулся: Смирнов превратился в легенду, и эта вера в технологическое чудо цементировала уверенность элиты не хуже штыков. Екатерина потянула его к дверям, ведущим на террасу, напомнив, что полночь близко и пора зажигать огни. Набережная гудела: весь цвет Петербурга высыпал на мороз, кутаясь в соболя и лисьи шубы, превратившись в пёструю, дышащую паром толпу. Скрип снега под сотнями подошв смешивался с возбуждённым гомоном. Нева, скованная льдом, лежала чёрным обсидиановым полем, на котором высились странные решётчатые конструкции – каркасы для «огненной потехи». Это был проект Смирнова: подробные чертежи, формулы смесей, незнакомые русскому уху названия – магний, стронций, барий. Химия на службе у монархии.