Инженер Петра Великого 13

Зеркальная галерея Версаля, стряхнув оцепенение траурных недель, вновь наполнилась жизнью. Картина складывалась идеальная: враг заперт, пьян и деморализован. Шамильяр сообщил, что фрегат «Непобедимый» доставил из Кале пятьдесят тысяч фунтов стерлингов золотом от лондонских партнеров. Это гарантировало жалование солдатам и фураж кавалерии. Банкротство отменялось. Мария Эмилия предложила тост за лондонских ростовщиков, которые в слепой жадности оплачивали победы Франции. Секретарь папского нунция вручил Дофину буллу из Рима. Папа Климент XI объявлял лидеров мятежа – Филиппа Орлеанского, Жана де Торси и их северных покровителей – еретиками, с отлучением от Церкви и освобождением вассалов от присяги. Это была идеологическая победа: теперь союзники мятежников становились врагами Бога. Архиепископ Реймса, оценив буллу и английское золото, объявил о нейтралитете, удалившись в резиденцию для молитв. К полуночи заговорщики – Дофин, Шамильяр, де Ноай и Мария Эмилия – играли в карты у камина, деля наследство еще живых людей. Они обсуждали конфискацию земель де Торси и главную добычу – тетради и чертежи русского инженера. 
 
Под дном плетеной гондолы расстилался бархатный саван ночной Франции. Лишь редкие огни деревень прорезали тьму, словно тлеющие угли. Лютый холод игнорировал медвежью доху, вгрызаясь в кости, но князь Михаил Алегукович Черкасский дрожи не замечал – он буравил взглядом горизонт, выискивая зарево. Седьмой десяток – паршивый возраст для авантюр. Сверстники-бояре давно коротали дни в подагрических муках, а ему выпало стоять на продуваемой площадке летучего фрегата, готовясь к безумной партии. Три месяца назад идиллию – псовую охоту, скрип полозьев, диспуты со священником – разбил почтовый возок. Визитеры: царевич Алексей Петрович и глава Преображенского приказа князь-кесарь Ромодановский. Вести придавили: государь Петр Алексеевич исчез в Европе вместе с Великим посольством, Ватикан объявил Крестовый поход, Москва напоминала растревоженный муравейник. Бояре бились в истерике, генералитет тянул одеяло на себя. В голосе Алексея звенел металл: каждый пекся о своей мошне, держава осиротела. Потребовался человек, чье имя и ум заставят свору подчиниться. Ромодановский молчал, но его взгляд сверлил Черкасского красноречивее указов. Это был ультиматум. Пенсион окончен.
 
Через неделю Военный совет гудел, как восточный базар. «Младотурки» от инфантерии, опьяненные слухами о «чудо-оружии» инженера Смирнова, требовали блицкрига. Долгоруков сотрясал воздух кулаком, уверяя, что шестьдесят паровых «Бурлаков» пройдут сквозь Европу, как раскаленный нож сквозь масло. Пыл остудил Магницкий, выписанный из Петербурга. Царский учитель математики выложил единственный аргумент: дневной рацион одного «Бурлака» давно подсчитан. Вместо триумфального въезда в Париж можно гарантированно увязнуть в грязи без топлива. У Государя было в разы меньше машин, и то готовились долго, а тут – шестьдесят. Повисла тишина. Механизированный кулак без угля и воды – груда металлолома. Тогда Черкасский взял слово: земля закрыта, пойдут воздушным путем. Шепотки о выжившем из ума князе поползли по углам, но старый стратег игнорировал генералитет. На стапелях простаивали семнадцать «Катрин» – их грузоподъемность позволяла загрузить не наблюдателей, а зажигательные снаряды. Его узловатый палец уперся в сердце Французского королевства. Про «Катрин» он знал давно, живо интересуясь нововведениями Смирнова – а что еще делать на старости лет, когда ум остер, а тело подводит.